Элбридж Колби – заместитель министра обороны США по политике, человек в Пентагоне, которому платят за то, чтобы он просчитывал ситуацию на несколько ходов вперёд. Летом 2025-го газеты сделали его лицом задержки поставки оружия Украине; здесь он говорит, что таких полномочий у него нет, и советует Кремлю договариваться, пока момент есть. 23 июля он дал Россу Даутхэту большое [интервью The New York Times] о НАТО 3.0, Европе, Китае и Иране. Его слова – в сокращении.
Вашингтон оценивает союз по рыночной цене
Элбридж Колби: Я не берусь говорить за президента, но, как я это понимаю, в основе того, что мы делаем, лежат гибкий реализм и здравый смысл. Это неидеологический подход: мы пересчитываем и переоцениваем ситуацию исходя из того, что реально происходит. Если посмотреть на мир, который достался нам от президента Байдена, там был риск сразу нескольких одновременных конфликтов, к которым нужно было готовиться, причём готовиться реалистично и так, чтобы этого хватило надолго.
Первая часть – это модернизация наших вооружённых сил. Мы продавливаем очень крупное, разовое вливание в оборонно-промышленную базу, чтобы вывести производство на совершенно другой уровень, и это укладывается в программу реиндустриализации внутри страны. Именно поэтому мы настаиваем на бюджетном запросе в 1,5 триллиона долларов и именно поэтому давим на союзников, чтобы они наращивали не только собственные возможности, но и собственную оборонно-промышленную базу. Вторая часть – принципиально другой, куда более разумный подход к союзникам и партнёрам: заставить их делать свою часть работы так, как это отвечает их же интересам. Это видно на примере Польши, Германии, скандинавских стран.
Говорят, что администрация изоляционистская, что она давит на союзников и жестока с ними. Разве это жестоко – просить немцев, японцев или французов тратить на оборону столько же, сколько тратят американцы? Я не считаю это жестокостью. Я считаю это справедливостью. Если послушать самих европейцев или генерального секретаря НАТО Марка Рютте, они скажут вам: десять-двадцать лет им вежливо намекали, а они эти намёки игнорировали, и в каком-то смысле они были не так уж неправы, потому что никаких последствий за этим не следовало.
На структурном уровне эта администрация делает по-другому вот что: мы честно считаем, сколько стоит партнёрство с Соединёнными Штатами – и в смысле доступа к таким вещам, как искусственный интеллект или энергоресурсы, и в смысле рычагов давления по распределению нагрузки или по тарифам. Если сформулировать одной фразой здравого смысла: люди больше не могут воспринимать Соединённые Штаты как данность. В эпоху международного порядка, основанного на правилах, был период, когда Америку именно так и воспринимали. Президент – блестящий переговорщик, он родом из Нью-Йорка. Кто-то сказал мне очень точную фразу: президент настаивает, чтобы мы оценивали всё по реальной, рыночной цене.
НАТО 3.0: Европа берёт на себя собственную оборону
Президент говорил об этом предельно ясно, и министр обороны Пит Хегсет годами ясно говорил о том же: отношения с НАТО несбалансированы, и это нужно исправлять. Сейчас у нас потрясающий генеральный секретарь – Марк Рютте. Его часто критикуют, но он делает именно то, что нужно: смотрит на ситуацию трезво и вместе с нами проводит альянс через переход к НАТО 3.0.
О концепции НАТО 3.0 мы заговорили ещё в феврале, и с тех пор её приняли и сам альянс, и его руководство, и европейские лидеры. По сути, это концепция, при которой Европа берёт на себя основную ответственность за собственную обычную, то есть неядерную, оборону. Долго существовало мнение, что президент Трамп и его администрация отказываются от порядка, выстроенного после Второй мировой войны. Это просто неверно. На самом деле мы уходим от порядка, сложившегося после холодной войны: от мира "конца истории", от иллюзии либерального международного порядка, от нерегулируемой свободной торговли, которую невозможно уравновесить и которая ведёт к деиндустриализации Америки.
Во многом мы возвращаемся к логике холодной войны. К концу холодной войны, в 1988 году, у Западной Германии было 12 регулярных дивизий. И это была страна размером в две трети нынешней Германии – той самой, у которой до недавнего времени не было фактически ничего. Но за последний год или около того немцы делают огромный шаг вперёд. Это возврат к азам – к наращиванию боеготовности.
И необязательно вдаваться в политические споры о том, что на самом деле думает Владимир Путин. Военный потенциал России виден и так. Россия наращивает свою армию, и европейские союзники чувствуют угрозу. Так что давайте сосредоточимся на наращивании реального военного потенциала, а не на богословских спорах о формулировках очередной декларации саммита НАТО – точно так же, как президент очень успешно действует в Азии: жёстко и ясно, но без лишнего шума.
Немцы сейчас наращивают возможности. Финны очень сильны. Поляки – молодцы. Польша – образцовый союзник. Даже шведы, норвежцы. Мы надеемся, что британцы при новом правительстве подтянутся, но пока этого недостаточно. У французов сильная, боеготовая армия, но им нужно тратить больше. Да, бюджетная ситуация непростая, но трудности есть у всех. В Европе таких хватает. Не спорю. Но добро пожаловать в клуб: американцам тоже приходится идти на жертвы.
Это и есть язык, на котором мы говорим о НАТО 3.0. Мы не требуем беспрекословно исполнять всё, что мы скажем. Мы говорим: наращивайте потенциал и помогайте нам в таких операциях, как Epic Fury, когда это отвечает и вашим собственным интересам – вы ведь тоже вроде как обеспокоены иранской ядерной угрозой. Если у вас достаточно развитая армия, чтобы справиться со сценарием войны в рамках НАТО, вы лучше справитесь и с операциями на Ближнем Востоке. Всё это взаимосвязано.
Что до численности американских войск в Европе – это уже вопрос производный, следствие всего перечисленного.
Украинцы держат оборону, а трудная работа теперь у Москвы
Мой структурный тезис всегда был в том, что Европа могла и была готова взять на себя основную ответственность за собственную обычную оборону – и это произошло. Европейцы взяли на себя обязательства и теперь подкрепляют их деньгами. Два года назад от такой новости у людей случился бы шок. Были прямые переговоры между Соединёнными Штатами и Россией, очень плотный контакт с Украиной, плюс большая подготовительная работа – вроде "коалиции желающих" и проработки того, как может выглядеть мирное урегулирование или прекращение огня. Думаю, у нас неплохие позиции. Но с точки зрения Министерства войны [нынешнее название Пентагона] суть в том, что европейцы наконец берут на себя ответственность за то, что вполне способны делать гораздо более самостоятельно.
Удивила ли меня стойкость украинского сопротивления? Я бы не сказал "удивила", но украинцы уже четыре года ведут очень упорную, вызывающую уважение оборону. Они потеряли огромное количество людей. Они очень эффективно адаптируются – и в технологиях, в дронах прежде всего, и в самом ведении боевых действий. Они стараются не пускать противника и обороняться, а захватить территорию пытаются как раз русские, и это ставит Россию в более трудное положение.
Сейчас украинцы в каком-то смысле даже усилились. Ситуация по-прежнему во многом сводится к войне на истощение; стороны обстреливают города друг друга, и в этих ударах трагически гибнут мирные люди.
Думаю, будь я в Кремле, я бы советовал: сейчас хороший момент, чтобы закончить этот конфликт. Перед вами президент Трамп – человек, который по-настоящему заинтересован в мире. Давайте рассуждать рационально. Давайте договоримся. Это было бы разумным решением.
Почему этого до сих пор не произошло? Разбираться в том, что на самом деле творится в голове у другого главы государства, – занятие всегда рискованное. Если посмотреть на публичные заявления президента Путина, видно, что он твёрдо держится той цели, которую преследует в этой войне. В своём интервью Такеру Карлсону он продемонстрировал глубокое историческое понимание вопроса. Наша администрация вовсе не пропутинская. Мы просто говорим: если хочешь заключить мир с великой державой, приходится считаться с её образом мышления и с тем, что у неё действительно много силы, и действовать исходя именно из этого. Когда мы вели переговоры с коммунистами во Вьетнаме, в Корее или с Китаем – мы имели дело именно с таким мышлением.
Щёлкнуть пальцами и сделать так, чтобы всё случилось, мы не можем, но это благородная задача, и, думаю, мы на структурном уровне создаём условия, которые делают её достижимой и реальной. И, конечно, огромная заслуга принадлежит украинцам, которые сумели подорвать способность России наступать.
Обвинение против меня не выдерживает проверки
Прошлым летом меня лично обвиняли в том, что я задержал поставку оружия Украине. Эта конкретная история была неправдой.
Министр разослал служебную записку. И прежде всего – это важно: я не вхожу в цепочку командования и не могу никому ничего приказать. У меня просто нет таких полномочий. Было бы абсурдно, если бы они были. Мне бы, скорее всего, ответили: спасибо, дверь вон там.
На самом деле мы тогда пытались действовать осмысленно, и это вообще отличительная черта нашей администрации. При Байдене оружие зачастую просто уходило со складов, и никто толком не понимал, что происходит. Мы говорим: у нас есть глобальные потребности, и за ними стоит стратегия, у нас очень серьёзные запасы, и мы будем подходить к этому осознаннее. Некоторым военным структурам поручили выстроить новый порядок передачи вооружений Украине. Я точно не знаю, что там произошло, но с той стороны вышла путаница, которую в итоге устранили.
Судить надо по делам, а не по словам. Я участвовал в заседаниях Контактной группы по обороне Украины и говорил там ровно то же самое, что говорю сейчас. Я лично утверждал не одну поставку боеприпасов Украине. Мы пытались донести одну мысль: на это нужно смотреть здраво, в логике "Америка прежде всего". Мы хотим сохранить возможность поддерживать Украину, но нам нужно понимать, что именно мы делаем. И самое главное, как сказал президент: мы хотим передать ответственность тем, для кого ставки здесь выше всего и кто больше всех заинтересован в результате. Европейцы постоянно говорят, насколько это важно, и во многом мы с этим согласны, но они могут сделать намного больше. И, собственно, они это уже делают. Мы хотим, чтобы и Европа, и украинская оборонно-промышленная база стали более самодостаточными.
Иллюзия "средних держав" и проблема Канады
Многие говорят, что союзники вооружаются не из-за НАТО 3.0, а на всякий случай – вдруг Америка превратится в непредсказуемую сверхдержаву. Я считаю такую трактовку предвзятой. Но посмотрите на саму логику этого рассуждения. Получается, что политика нашей администрации подталкивает союзников тратить больше на собственную оборону, брать на себя больше ответственности и снижать нагрузку на американцев. Мне это кажется вполне неплохим результатом.
Была ситуация, при которой союзники и партнёры воспринимали Соединённые Штаты как данность. Это не значит, что нужно бросаться в противоположную крайность и полностью уходить. Это значит, что странам теперь приходится считать – и по тарифам, и по обороне. Моё отношение к союзникам такое: их нужно успокаивать ровно настолько, чтобы они не развалились и не переметнулись на другую сторону, и при этом достаточно держать их начеку, чтобы они делали свою часть работы. Это просто нормальная человеческая логика. И если разобраться поглубже, немцы наращивают армию вовсе не для того, чтобы отправить флот к берегам Юго-Восточной Африки и восстановить колониальную империю. Германия наращивает возможности, чтобы взять на себя больше ответственности в рамках НАТО 3.0, а это выгодно и нам. Не берусь предвосхищать никаких решений, но, полагаю, мы останемся связаны с НАТО, так что рост числа по-настоящему сильных государств, берущих на себя больше нагрузки, – это в любом случае хорошо. Я бы сказал, что президент Трамп и наш нынешний подход – это спасение НАТО, потому что только так альянс и сохранится.
А конкретно я спорю с самой идеей "средних держав". Если страны в таком положении делают что-то контрпродуктивное или расточительное, для них же это может обернуться большей опасностью. Если вы такая страна, как Польша или Южная Корея, и сталкиваетесь с угрозой, которую сами считаете достаточно серьёзной, а затем ввязываетесь в инициативу оборонной промышленности "средних держав", которая не сработает или даст оружие куда хуже качеством – платить за это придётся именно вам. Вся стратегия "средних держав" строится на неверном понимании международных отношений: будто державы одной весовой категории автоматически найдут повод объединиться и работать сообща.
Мы действительно поощряем сотрудничество средних держав между собой, а не только с нами, – но так, чтобы это было сосредоточено на чём-то конкретном и предметном, да ещё и с опорой на возможности Соединённых Штатов. Бывают ситуации, когда вы не покупаете американскую систему вооружений. Но в целом подход должен быть выстроен так, чтобы средние и малые державы брали на себя больше ответственности, добиваясь реальных боевых возможностей. Если говорить об обороне, F-35 – по сути лучший истребитель пятого поколения на рынке. Канада больше года сравнивала F-35 со шведским Gripen, и Gripen заметно слабее. У Канады есть обязательства по линии NORAD [объединённое американо-канадское командование воздушно-космической обороны Северной Америки]. Если Канада выберет менее совершенный самолёт – который, возможно, даже не сможет так же эффективно поддерживать связь, – американцы окажутся в большей опасности.
Мы постоянно повторяем: нам нужны партнёрства, а не зависимости. Если верить европейцам на слово в том, что они обеспокоены возможной войной на их континенте, – у них просто нет времени на неопределённое, непроверенное сотрудничество со странами, которые в итоге могут развалиться или выдать технику похуже. Они позаботятся о том, чтобы получить лучшее из возможного.
Насчёт Канады и Гренландии скажу прямо. При президенте Трампе мы восстанавливаем доктрину Монро – точнее, "поправку Трампа" к доктрине Монро. По Гренландии идёт продуктивный дипломатический трек, и важно закрыть этот вопрос так, чтобы результат устроил и президента, и нас. Президент указывал, что именно Америка по сути отвечает за безопасность Гренландии, и что Соединённые Штаты – единственная страна, способная реально её обеспечить. Что касается Канады, мы говорим: наша безопасность взаимосвязана, а Канада фактически демилитаризовалась после первого правительства Трюдо, Трюдо-отца, и это напрямую сказывается на безопасности американцев в мире, который может стать опаснее. От канадцев мы ждём, по сути, того же, что от немцев или поляков: тратить возросшие оборонные бюджеты на реальные военные возможности, которые закрывают общие потребности. Это не то, без чего можно обойтись. Это прямо задевает американцев.
Что касается карт со звёздами и полосами почти над всей Северной Америкой, которые публикует президент, – я не берусь трактовать за него его собственные шаги, но не думаю, что то, что делаем мы, как-то расходится с тем, что делает он. Как я это понимаю, он таким образом даёт понять: Соединённые Штаты должны быть в безопасности, а наши интересы в этом полушарии должны уважать. Когда он говорил об этом прямо, то отмечал, что у канадцев невероятно выгодные торговые условия и что их нужно пересматривать. В своей инаугурационной речи он ясно дал понять, что возвращается к доктрине Монро, к Тедди Рузвельту, к жёсткому, уверенному и неприкрытому заявлению об американском превосходстве – по крайней мере, в этом полушарии, – и что он ведёт переговоры со всеми именно исходя из этого. Я этим горжусь.
Китай: ставка на недопущение
Слова и дела – разные вещи. Наша политика, как её сформулировал министр, – жёсткая и ясная, но негромкая. О том, что делает Министерство войны, нужно судить по делам, а не по тому, что мы называем "распусканием хвоста". Это принципиальный разрыв с прошлой администрацией, когда президент Байден мог запросто, экспромтом, высказаться по Тайваню.
Наша позиция, как она изложена в Стратегии национальной безопасности, в том, что вдоль первой цепи островов – гряды, которая тянется параллельно материковому побережью Азии, – у нас будет мощная оборона, построенная на принципе недопущения, и мы будем работать с союзниками и партнёрами, чтобы это обеспечить. На практике недопущение означает не дать великой державе-противнику захватить и удержать ключевую территорию союзника или партнёра. Вдоль первой цепи островов мы стремимся вовсе не к тому, чтобы менять кому-то режим, оккупировать страну и её усмирять. Нет. Речь о морской и воздушно-космической обороне вдоль архипелага, а это как раз сильная сторона Соединённых Штатов. Наша задача – сделать так, чтобы у любого, кто задумается о таком шаге, были все основания считать, что он обречён на провал.
Я совершенно уверен, что не хитрю и не лукавлю, когда говорю: наша конфигурация выстроена ради стратегической стабильности, статус-кво и баланса сил. Это не те средства, которые разумно применять для агрессии. Так что если каждый просто остаётся на своей стороне, всё будет в порядке. Это вполне реалистичная цель. Она непростая – именно поэтому мы уделяем ей столько внимания, – но достижимая. Это согласуется с политикой президента в отношении Китая: мы и ведём себя, и говорим о Китае уважительно. Это отличает нас от некоторых членов прошлой администрации президента, которые говорили о смене режима в Китае. Мы об этом не говорим. Никто об этом не говорит.
Я всегда был реалистом. Я точно не изоляционист, но и не ультра-ястреб. Помню, как спорил о том, обгонит ли когда-нибудь китайская экономика американскую по номинальному ВВП. Тогда я думал, что обгонит, но с тех пор пересмотрел свою точку зрения. Президенту нужно отдать должное за то, что он обеспечил рост американской экономики, и наши структурные экономические проблемы на фоне китайских выглядят куда более управляемыми. Урок для обороны один – реиндустриализация: нужно возвращать производственные мощности внутрь страны, потому что на них в конечном счёте и держится военное производство.
С союзниками мы работаем и над этим. Президент установил новый глобальный стандарт – 3,5 процента [ВВП] на чисто военные расходы. Южная Корея на это согласилась. Австралийцы тратят весьма прилично. С Японией и Австралией у нас идут гораздо более откровенные разговоры о том, с каким сценарием им, возможно, придётся столкнуться, и сигнал считывается так: ага, эти люди настроены всерьёз, они реально готовятся к возможному участию в таком конфликте именно для того, чтобы его избежать. Посмотрите на Германию – за последние пару лет там произошли поистине исторические перемены. Там говорят: американцы прямо объясняют нам, что мы должны уметь делать.
Иран и чувство меры
Чего мы добиваемся в Иране? Мы не даём Ирану получить ядерное оружие – это началось с операции Midnight Hammer и продолжается в нынешней операции, – и мы существенно подорвали способность Ирана проецировать военную силу по всему региону. Дроны и ракеты по-прежнему остаются проблемой. Но военно-морские и военно-воздушные силы Ирана серьёзно ослаблены, как и значительная часть его оборонно-промышленной базы.
Я бы не назвал это патовой ситуацией, и не думаю, что дипломатия исключена. Госсекретарь Марко Рубио говорил, что иранцы выходят на контакт; вопрос в том, насколько это серьёзно. Есть варианты эскалации, не предполагающие второго Вьетнама или Ирака – и военные, и невоенные, – которые дадут серьёзный эффект и уже сейчас есть в наличном арсенале, если президент решит, что это правильный шаг. Он не загнан в угол. У него есть варианты.
И людям стоит смотреть на вещи в перспективе. Во Вьетнаме погибли пятьдесят восемь тысяч американцев. После операции Iraqi Freedom в Ираке одновременно находилось больше ста тысяч военнослужащих сухопутных войск. Гибель каждого американского военнослужащего – трагедия, и я отношусь к этому предельно серьёзно, но людям хочется black pill, как это называет молодёжь, – самой мрачной версии там, где более широкий взгляд на вещи на самом деле обнадёживает.
Не верю я и в довод, будто война с Ираном стала подарком судьбы для Пекина. Китай в этой истории выглядит совсем не блестяще. В долгосрочной перспективе никто не зависит от ближневосточной нефти больше, чем Китай. А тем временем американская нефтегазовая отрасль чувствует себя феноменально хорошо. Я бы ни за что не поменялся местами с Китаем.
Одной дружбой армию не прокормишь
О дружбе и тёплых чувствах у меня есть аналогия, которую я использую в разговорах с европейцами, потому что она к ним хорошо подходит. Представьте альянс как частный бизнес. Скажем, у нас общая бухгалтерская фирма, и мы с партнёрами – двоюродные братья. Со временем один из партнёров, Соединённые Штаты, начинает работать феноменально хорошо, а доли в бизнесе остаются примерно теми же. И остальные партнёры говорят: слушай, а помнишь, как мы вместе катались на лыжах? Помнишь старые добрые времена? В какой-то момент в таком партнёрстве условия всё равно приходится пересматривать. Это снова та же история – оценка по рыночной цене. И это не просто банальный пример: он действительно находит отклик у многих европейцев.
Наверное, это всё-таки дружба. Но в конечном счёте речь идёт о том, что под угрозой оказываются жизни американцев, что гибнет множество американцев, что тратятся огромные американские деньги, и что каждый в Америке платит за оборону намного больше. Это должно опираться на что-то более фундаментальное, чем дружба. Вспомните дружбу Уинстона Черчилля и Франклина Рузвельта: Рузвельт вёл переговоры жёстко, не уступая. Именно Дуайт Эйзенхауэр в 1956 году остановил Суэцкую операцию. Британцы, безусловно, вели себя намного лучше большинства остальных, и общая, почти мистическая память тоже имеет значение.
Мне выпала честь представлять нашу страну на международной церемонии в честь Дня "Д", между пляжами Суорд и Джуно, и там бельгийский военный атташе начал читать нам мораль про Америку и изоляционизм. Я развернул этот аргумент в обратную сторону. Нам нужны та Британия и та Канада, что воевали четыре года в Первую мировую и шесть лет во Вторую мировую войну, когда мы сами присоединились позже всех. У них будет гораздо больше оснований читать нам мораль, если они станут тратить на оборону столько же, сколько мы, если они будут готовы наращивать военный потенциал и если их экономики будут расти настолько, чтобы их воспринимали всерьёз. В воздухе висит уверенность, что им и так всё положено, – ощущение, что американцы, конечно же, всегда будут рядом. Нет. Укреплять собственную оборону – их обязанность, и, по-моему, то, что мы на этом настаиваем, – им же во благо. Если вам кажется, что мы жёсткие, посмотрите на альтернативы. Это та жёсткость друга, которая идёт на пользу.
Реализм, как и любая теория, не объясняет человеческое поведение полностью – именно поэтому я и говорю "гибкий реализм". Наша задача здесь, в отличие от академической среды, не в том, чтобы доказать некую теорию, а в том, чтобы делать вещи, которые имеют смысл для Америки и, честно говоря, для наших союзников тоже. После окончания холодной войны ситуация настолько сместилась в одну сторону и настолько оторвалась от реальности, что требовалась фундаментальная перенастройка. Но так будет не вечно. Через десять лет у Германии, будем надеяться, появится по-настоящему сильная армия и более рациональная экономика. Будем надеяться, что Канада сможет выполнять свои обязательства по NORAD. И тогда у людей появится больше поводов сказать нам в ответ: смотри, я тоже делаю свою часть работы. Меня это не особо тревожит – возможно, потому что я довольно последовательный реалист, а страны исторически тяготеют туда, где лежат их интересы, особенно когда на кону выживание или базовое благополучие.
