Виктор Орбан шестнадцать лет превращал Будапешт в хаб европейских правых и продавал свое право вето в ЕС Пекину и Москве. Кампанию 2026 года он вел как глобальный игрок — нападая на Украину, обсуждая Трампа и принимая Джей Ди Вэнса, пока его соперник Петер Мадьяр говорил о больницах и ценах. Политолог Иван Крастев в интервью журналу Equator разбирает парадокс: человек, построивший политику на антиглобализме, проиграл именно как глобалист. А вместе с ним закрылась дверь, через которую крайне правые Европы годами попадали в Вашингтон.
Гэвин Джейкобсон: Вы утверждали, что идеи Виктора Орбана коренятся в традиционном консерватизме, но методы укрепления власти у него были новаторскими. В чем на деле состояла его нелиберальная демократия?
Иван Крастев: В определенном смысле он вписывается в венгерскую консервативную традицию: он искренне убежден, что суверенитет требует сплоченной национальной общности. Для него Венгрия стала главным проигравшим XX века, и именно поэтому она не может позволить себе проиграть в XXI. Эта "трианонская травма" — потеря двух третей венгерской территории после Первой мировой войны — сидит в нем глубоко, как сидит и во всей венгерской политике на протяжении более века.
Но в других отношениях он действует вне этой традиции. У него мышление управляющего хедж-фондом: раз государство небольшое, нужно идти на высокие риски, чтобы получить высокую отдачу. Орбан завидовал старым коммунистическим элитам, потому что они выстроили настоящее глубинное государство, тогда как либерализм, по его мнению, оставался поверхностным явлением, увлеченным формальными электоральными процедурами.
Поэтому он взялся создавать партийное государство нового типа — такое, которое контролирует экономику не через национализацию, а через дружественные компании, и придает большое значение контролю над университетами и образовательными учреждениями. Не забывайте, что Орбан писал магистерскую диссертацию по Грамши и очень серьезно относится к идее культурной гегемонии. Он всегда считал, что венгерские правые оставались в оппозиции именно потому, что университеты и СМИ контролировали его противники.
Восточная ставка и торговля правом вето
Гэвин Джейкобсон: Какую роль здесь играет внешняя политика?
Иван Крастев: Обычно его считывают как союзника Трампа, и в этом что-то есть: он сделал ставку на победу Трампа в 2016 году намного раньше почти всех остальных и серьезно вложился в эти отношения. Но его мировоззрение на самом деле довольно специфическое. Он считает, что Запад переживает упадок, а Восток, особенно Китай, идет в гору. Вся его экономическая политика построена на этой ставке. За последние три года Китай вложил в Венгрию больше, чем в Германию и Францию вместе взятые.
Гэвин Джейкобсон: Мне любопытно, почему, по-вашему, Китай так активно вкладывается в Венгрию — страну без выхода к морю и с небольшим рынком.
Иван Крастев: Потому что Орбан продавал Китаю свое право вето в Европейском союзе. Венгерскую модель нельзя понять в отрыве от ЕС. Режим Орбана держался одновременно на финансировании из ЕС и на антиевропейской риторике, при этом привлекая внеевропейских союзников — будь то Китай или Россия — на том основании, что Венгрия была единственной страной-членом, готовой заблокировать решения ЕС, которые не устраивали Пекин или Москву.
Гэвин Джейкобсон: Насколько новаторской была эта форма государственного управления?
Иван Крастев: Эта модель работала 16 лет. Особенно изобретательно в ней было то, что Орбан построил нелиберальный режим из элементов либеральной демократии. Брюсселю, например, было трудно оспорить ограничительные законы о СМИ, которые он ввел в 2010 году, потому что Венгрия указывала: у каждой статьи есть прецедент в медиазаконодательстве какой-нибудь другой страны ЕС.
Но в итоге он засиделся. Он позиционировал себя как бунтаря, и в какой-то мере действительно им был, особенно во время миграционного кризиса 2015-2016 годов. Но бунтари плохо стареют. После прихода Трампа к власти произошла утечка частной переписки Орбана с Путиным, где он выражал желание быть мышью при московском льве, — и тщательно выстроенный образ рухнул.
Истоки: незавершенная революция 1989 года
Гэвин Джейкобсон: Орбан выглядел центральной фигурой нелиберальной революции в Центральной и Восточной Европе — это одна из ваших главных тем. Можете рассказать о природе этой революции и ее истоках в конце холодной войны?
Иван Крастев: О 1989 годе обычно говорят как о либеральной революции — и это так. Но одновременно это была и националистическая революция. Существовала коалиция либералов и националистов, которые по разным причинам хотели вырваться из советской империи и присоединиться к Западу. Но у них были разные представления о том, к какому именно Западу они присоединяются.
Либералов притягивал постсуверенный либеральный ЕС — открытые границы, права, плюрализм. Националисты же — и это верно как для Польши при Ярославе Качиньском, так и для Венгрии — мечтали о другом варианте Запада: более консервативном, жестко антикоммунистическом, националистическом, а не интернационалистском, религиозном, а не атеистическом, ориентированном на семью, а не на вседозволенность. По сути, о Западе 1950-х.
В 1990-е у националистов была проблема: им не хватало языка, чтобы выразить свою систему взглядов. Национализм настолько плотно ассоциировался с югославскими войнами и Милошевичем, что политикам-новичкам вроде Орбана, который примерно с 1994 года начал расходиться с либерализмом, было трудно идентифицировать себя с какой-либо частью этой идеологии. Поэтому большую часть десятилетия они говорили вполголоса.
Более глубокая обида шла оттого, что переход от коммунизма после 1989 года многие на Востоке переживали как одностороннее движение. Запад меняться не собирался; Восток должен был ему подражать. Мигрировать можно было индивидуально — переехать в Германию, Австрию, учиться за границей — или коллективно, вступив в ЕС. Лидеры вроде Орбана демонстрируют обиду иммигранта во втором поколении: ощущение, что твою идентичность не уважают, не признают.
Во время миграционного кризиса, когда Орбан вывел себя в центр европейской политики, его послание было простым: больше Восток не будет подражать Западу. Теперь Запад будет подражать нам.
Глобальные амбиции маленькой страны
Гэвин Джейкобсон: Чтобы донести эту мысль, Орбану ведь пришлось стать чем-то большим, чем венгерским политиком?
Иван Крастев: Орбан отличался от других восточноевропейских лидеров тем, что мыслил за пределами собственной страны. В этом смысле для правых он был тем же, кем Кастро был для левых: лидером небольшой, относительно незначительной страны с глобальными амбициями. Годами он заказывал социологические опросы в европейских странах. Он считал, что ЕС нужно полностью перестроить, и Венгрия должна возглавить один из его блоков. Это амбиции, которые обычно связывают с Францией или Германией.
Гэвин Джейкобсон: Видимо, этим амбициям помогало то, что происходило в США?
Иван Крастев: Они определенно стали выглядеть более реалистично, когда в 2016 году к власти пришел Трамп. Орбан поддержал Трампа раньше, чем большинство республиканских губернаторов. Но я не думаю, что он был лично загипнотизирован Трампом. Он вкладывался не в человека, а в движение MAGA (Make America Great Again — "Сделаем Америку снова великой", лозунг Трампа). И это имело конкретные последствия: долгое время он был единственным политиком новой правой волны, реально находившимся у власти в Европе. Если ты — крайне правая партия, которой нужен кредит, тебе его давал венгерский банк. Если ты — крайне правый интеллектуал, в Будапеште с тобой обращались как с гением. Венгрия превратилась в институциональный, интеллектуальный и финансовый хаб европейских новых правых — в место, где трамповская революция встречалась со своим европейским аналогом.
Главная ирония в том, что Орбан проиграл выборы как глобалист, хотя все его движение строилось на антиглобализме. Посмотрите на его кампанию: она была почти целиком про внешнюю политику. Он постоянно нападал на Украину, говорил о России, о Трампе, о Китае. А его соперник Петер Мадьяр тем временем обсуждал систему здравоохранения и стоимость жизни; западной прессе он давал мало интервью. Орбан настолько ушел с головой в глобальную политику, что превратился ровно в то, с чем заявлял, что борется. Венгерские избиратели его за это наказали.
Почему Орбан проиграл: экономика, Китай и гастарбайтеры
Гэвин Джейкобсон: В какой степени близость Орбана к Китаю — открытие страны китайским инвестициям и, по сути, превращение ее в то, что некоторые называют "реакционным электоральным государством", — способствовала его поражению?
Иван Крастев: Сыграло свою роль. Но проиграл он прежде всего на внутренних темах — экономика, уровень жизни. Это было главным.
Но что бросается в глаза — это противоречие в самой сути его позиции. Он выстроил мощную антимигрантскую политику: "Венгрия для венгров". И, разумеется, эти настроения распространялись и на китайцев. Орбан пытался подать китайские инвестиции как вопрос венгерского суверенитета: у нас свои интересы, нас уважают русские, китайцы, американцы. Но реальность все равно прорывалась.
С 2018 года Венгрия выдает необычно большое число разрешений на работу иностранцам. Объяснение Орбана: население страны сокращается, несмотря на то что правительство тратит 5% ВВП на меры по повышению рождаемости. Он заявлял, что откроет рынок труда, сохранив при этом закрытость политического сообщества. Иностранцы могли работать в Венгрии, но гражданство и политическое участие оставались этнической привилегией.
Он ввозил гастарбайтеров в духе Германии 1970-х, настаивая при этом, что Венгрия останется последним редутом старой Европы: белым и устойчивым к тому, что он считал западным упадком. Думаю, он в это искренне верил. Это не было чистой тактикой. Но он не понял, что для молодого поколения эта клаустрофобная атмосфера была удушливой, а не успокаивающей.
К концу профиль его избирателей стал очень похож на профиль старой компартии в 1989-м. И в этом — болезненная симметрия: Орбан обратил на себя внимание венгерской публики именно тогда, в 25 лет, когда на перезахоронении Имре Надя призвал советские войска покинуть страну. Теперь, на фоне сообщений о том, что в Будапешт прибывают российские оперативники, чтобы помочь кампании партии Фидес, Мадьяр использовал тот же лозунг на митинге в День нации: "Русские, убирайтесь домой".
Вэнс в Будапеште и революционная солидарность
Гэвин Джейкобсон: Как вы понимаете, что Джей Ди Вэнс делал в Будапеште?
Иван Крастев: Вэнса и Трампа нужно рассматривать как лидеров революции, а не лидеров государства. Если бы они просто руководили государством, Мадьяр был бы для них вполне удобным партнером — он не антиамериканец и не антитрамповец, он чуть больше за Европу, чем Орбан, но разделяет во многом тот же консервативный консенсус, в том числе по Украине. Он не то чтобы большой поклонник Зеленского. Но для Вэнса Орбан был лицом трамповской революции в Европе. Вэнс искренне считает, что Восточная Европа — это как "красные" (республиканские) штаты в Америке и что континент просто отстает от США на один избирательный цикл. Если он ради поддержки Орбана проигнорировал опросы и базовую геополитическую логику, то только потому, что проявлял революционную солидарность.
Олигархия и коррупция: границы культурной войны
Гэвин Джейкобсон: Повлияли ли олигархические тенденции режима на поражение Орбана?
Иван Крастев: Коррупция была центральной темой. Если спросить большинство тех, кто голосовал против него, они назовут именно это. Создание олигархического класса из лояльных людей и управление страной как частной компанией — вот что породило народный гнев. Интересно, что к крупным иностранным инвесторам, создававшим рабочие места, Орбан относился довольно дружелюбно. Коррупция концентрировалась в политически значимых секторах — супермаркеты, банки и прежде всего СМИ, где у партии была полная монополия. Люди смотрели, как обогащается целое поколение амбициозных молодых людей, связанных с Фидес, и сказали: хватит.
Отчасти поэтому Орбану было так тяжело против Мадьяра, который вышел из самого мира Фидес. Орбан понятия не имел, как бороться со своим же. Он пытался представить Мадьяра либеральным кандидатом, но обвинение не приклеилось. Когда Орбан ввел анти-ЛГБТ-законодательство — отчасти чтобы спровоцировать предсказуемое возмущение либералов и получить нужную ему культурную войну, — на улицы вышли почти полмиллиона человек. Но Мадьяра среди них не было. По сути он сказал: это не моя тема, меня волнуют коррупция и экономика. Это лишило Орбана привычных направлений атаки и заметно его дезориентировало.
Мадьяр и пределы "либеральной" интерпретации
Гэвин Джейкобсон: Политический аналитик Вольфганг Мюнхау заметил: если бы Мадьяр победил центристского кандидата, заголовки кричали бы, что еще одна европейская страна пала перед правым популизмом. Что упускают, когда результат вписывают в такую рамку?
Иван Крастев: В отличие от большей части Европы, где либералы дрейфуют вправо, Венгрия движется в либеральную сторону — по крайней мере в том, что касается демократических процедур. Одно из ключевых обещаний Мадьяра — ограничение в два срока для премьер-министров. Это действительно значимая реформа. Многие его избиратели заметно либеральнее его самого, особенно молодое поколение. Система будет открываться. Но представлять это как победу либерализма над нелиберализмом — значит вчитывать в результат то, чего в нем на самом деле нет.
Парадоксальным образом это напоминает 1989 год. К моменту, когда демократические силы разгромили коммунистов, их противники уже переняли ряд либеральных мер. Сейчас у нас победивший кандидат, который по многим вопросам разделяет общий консервативный консенсус. По миграции, например, между Орбаном и Мадьяром разницы немного. Отличается язык — а в эпоху Трампа язык имеет значение.
Империя после императора: что будет с орбановской инфраструктурой
Гэвин Джейкобсон: Что станет с интеллектуальной инфраструктурой, которую выстроил Орбан, — аналитическими центрами, стипендиями, институтами и журналами вроде The European Conservative?
Иван Крастев: Это зависит от того, чем Орбан захочет заняться после ухода с поста. Тот факт, что он так изящно признал поражение, сам по себе может быть стратегией: сохранить присутствие в европейской политической жизни, остаться актуальным, поддержать инфраструктуру. Большая часть этой интеллектуальной экосистемы финансировалась не напрямую государством, а через сеть частных и полугосударственных компаний, которые Орбан пестовал. Так что Мадьяр не может просто перекрыть кран.
Какие-то из этих институций будут ликвидированы. Другие могут выжить, но без доступа к государственной поддержке им, возможно, придется занять иную позицию. Одно ясно: разрушая каждую либеральную институцию, которая попадалась ему на пути, Орбан сам себе не помог. Например, изгнание Центрально-Европейского университета в 2018 году было ошибкой. Теперь, после ухода с поста, он уже не сможет утверждать, что хочет настоящей конкуренции идей, — ведь 16 лет он эту конкуренцию и закрывал.
Для его избирателей вся эта инфраструктура значения не имела. Она строилась под его глобальный проект, под его европейские амбиции. Интересно, что самыми расчетливыми игроками во всей этой истории оказались китайцы: они держали дистанцию, не демонстрировали своего участия и, скорее всего, переживут эту смену власти, в основном сохранив свои интересы. Русские, наоборот, явно хотели засветиться в кампании Орбана — словно сами себя пригласили. Не думаю, что это ему помогло. С учетом вмешательства Вэнса мы теперь увидим, как Трамп переваривает поражение. Он не любит неудачников. Увидит ли он в Орбане верного союзника или просто неудачника? Тот факт, что по состоянию на сегодняшнее утро американская администрация еще не поздравила Мадьяра, тогда как русские уже дали понять, что готовы с ним работать, — о чем-то говорит.
Второй 1989-й
Гэвин Джейкобсон: Вы предсказывали, что поражение Орбана окажет "невероятное психологическое воздействие" на европейскую политику. Теперь, когда это случилось, — соответствует ли реакция тому масштабу, который вы предвидели?
Иван Крастев: Вполне. Европа переживает глубокий кризис уверенности в себе: цены на энергию, сомнения в НАТО, разрыв с Вашингтоном. На этом фоне такой результат выглядит как второй 1989 год. Урсула фон дер Ляйен так и сказала: "Вы сделали это снова". Ощущение, что будущее не обречено принадлежать популистским правым, колоссально важно для европейского морального духа.
Есть и геополитическое измерение. Первый зарубежный визит Мадьяра как премьер-министра будет в Польшу, а не в Брюссель, Берлин или Париж. Он сознательно подает сигнал: Центральной Европе есть что делать внутри ЕС, а не в оппозиции к нему. Это перестраивает всю вишеградскую динамику. Роберт Фицо не сможет удержать радикальную позицию в одиночку — Словакия слишком мала и слишком зависит от Европы. А крайне правые партии по всему континенту, для которых Будапешт был воротами в Вашингтон, обнаружат, что дверь закрылась.
Долгое время, если ты возглавлял крайне правую партию и хотел встречу в Вашингтоне, организовать ее могли лишь двое: Виктор Орбан и Биньямин Нетаньяху. У Нетаньяху сейчас другие заботы. Теперь — никого.
Комплекс Меттерниха: конец посредника
Гэвин Джейкобсон: Как крах международного порядка во главе с США влияет на таких, как Орбан, или на его подражателей?
Иван Крастев: Орбан воспринимал США, особенно при демократах, как врага. Он считал, что в мире, основанном на правилах, такая страна, как Венгрия, ограничена. А в более транзакционном порядке, где все решается напрямую между лидерами, умелый игрок может играть значительно выше своей весовой категории.
Короче говоря, у него был комплекс Меттерниха: он верил, что малое государство со смелым и циничным лидером может стравливать великие державы друг с другом и выигрывать. Более конкретно: он видел себя незаменимым посредником — брокером между Вашингтоном и европейскими правыми, между Брюсселем и Москвой, между западной финансовой системой и Пекином. В эпоху Трампа, когда политика превратилась в вопрос личных отношений между лидерами, а не правил между государствами, такая позиция, казалось, давала Венгрии исключительные рычаги. Орбан, по сути, сделал себя распределительным узлом нового международного порядка.
Проблема в том, что в демократии очень тяжело быть Меттернихом — люди голосуют не как геополитические аналитики. Виртуозность во внешней политике на хлеб не намажешь. По мере того как Орбан все глубже погружался в глобальную политику, он упускал из виду то, что волновало избирателей. В итоге он стал тем, кого больше всего презирал: глобалистом. А в орбановской Венгрии, как он обнаружил, глобалисты проигрывают.
Иван Крастев — политолог, председатель правления Центра либеральных стратегий и постоянный научный сотрудник Института гуманитарных наук в Вене.
Гэвин Джейкобсон — один из основателей и редактор журнала Equator.
